Ясность и тайна

В рихтеровских записях «подпеваний» не встречается, в них эффект присутствия (имею в виду записи из зала — таких у Рихтера большинство) создается публикой

Завтра будет оставлен Нью-Йорк, впереди — Кливленд, Чикаго… Конец весны, лето — Олдборо, Тур, Душники-Здруй, Зальцбург… Бетховен, Шопен, Брамс, Равель, Скрябин, Прокофьев. 10 октября — Москва, годовщина смерти Нейгауза: пять сонат Бетховена, среди них — Двадцать восьмая, Тридцать первая; 12-го — Лист, соната си минор, Шуберт, Брамс, Шопен. Конец осени — Украина, Кировоград, Киев… Январь 1966-го — Прага, Зальцбург, сонаты Моцарта; март — Москва, сольные программы, сонатные вечера с Ойстрахом; июнь — Прага, концерт Дворжака-, Флоренция — Шуберт, Франк; Олдборо — Чайковский, Рахманинов, Скрябин, Прокофьев; Тур — концерт Моцарта с Л. Маазелем, восходящей звездой мирового музыкального небосвода (с ним спустя несколько лет будет сыгран концерт Грига, записаны Второй концерт Брамса, Второй Бартока, Пятый Прокофьева); осень, начало зимы — Италия: Сполето, Феррара, Ливорно, Милан…

Чашечка ароматного чая поддержит ваши силы в течении дня. Хотите китайский зеленый чай купить недорого? Интернет магазин чая и кофе к вашим услугам! Огромный выбор сортов зеленого чая не оставят вас равнодушными.

Квинтет Шостаковича, сонаты Гайдна, Бетховена, Вебера, Прокофьева, прелюдии Шопена, Дебюсси и вновь — Брамс, поздний, сокровенный, Нейгаузом и Пастернаком навеки впечатанный в заоблачную память XX века, где в невозможном отдалении от переменности его судеб, на идиллической лужайке приднепровской дачи их собственные судьбы кружатся, забыв о времени, «под чистый, как детство, немецкий мотив»… В те годы Рихтер продолжает много записываться — в зале и в студии. В декабрьской 1966 года записи Второго концерта Шопена — отчетливый дефект: маломузыкальный скрип педали при каждом нажатии, особенно ощутимый в почти лишенном оркестровой опоры мечтательном Larghetto; но этот «дефект» — спустя несколько десятилетий — рождает и «эффект» присутствия во времени исполнения, подобный тому, который возникает, когда слышишь «подпевание» Гульда (в записи баховских Голдберг-ва-риаций, фантазии Моцарта) или хрип Казальса (пять «Пьес в народном стиле» Шумана).

В рихтеровских записях «подпеваний» не встречается, в них эффект присутствия (имею в виду записи из зала — таких у Рихтера большинство) создается публикой: дыхание, кашель — что и говорить, весьма раздражающий, но потом воцаряется тишина — и царит музыка, которую не только слышишь, но и видишь: характерный жест, мимику, даже момент снятия ноги с педали. Особая «звукоатмосфера» на пластинках, записанных в Японии: тишина зала — абсолютная, вакуумная, и взрыв оваций по окончании пьесы воспринимаешь как нечто чужеродное… что-то случилось с пластинкой? с проигрывателем? Многие исполнители не переносили студийного одиночества. «Мотор включен — сердце выключено»,— говорил Владимир Софроницкий, но когда ему предлагали: давайте будем ставить микрофоны на сцене и писать игру прямо с концерта,— в испуге махал руками: «Что вы, я же не Рихтер!, это только Рихтер может».

Оказалось, правда, что «может» и он, Софроницкий: в изданном в 80-е годы — спустя четверть века после смерти артиста — две-надцатикомплектном собрании его записей три четверти сделаны с концертов, и самые вдохновенные, неповторимые — среди этих трех четвертей. Конечно, по типу нервно-художественной конституции Рихтер и Софроницкий весьма несхожи, и, произ- нося свое «так только Рихтер может», Софроницкий как раз и имел в виду, может быть, особую устойчивость младшего коллеги относительно колебаний минуты, перепадов артистической формы, а еще — его способность сохранять свое одиночество, ту отстраненность от мира за пределами музыки, которую… не раз ставили Рихтеру в упрек иные ценители, ожидающие от артиста, по выражению Нейгауза, признаний в любви лично им.

То, что делало возможными рихтеровские эстрадные самоуединения — его годами длившиеся беспощадные «постраничные» усилия на репетициях, незримые миру его студийные подвиги-радения, сочетающие героизм веры с подневольным, неот-пускающим трудом. Свобода и рабство, предельная ясность и бережно хранимая тайна, вечно бывшее и небывалое — каким образом все это сочетается, сходится — и остается навсегда, будучи раз услышанным? Вновь — только с расстояния прожитого и пережитого видятся и ясность, и непостижимость того, что скрыто в студийных записях Рихтера, между 60- и 70-летием.

Ясность и тайна — уже в предзвучании, в предбытии первых тактов шумановских «Пестрых листков» (Nicht zu schnell, mit Innigkeit— на глазах раскрывающаяся чашечка весеннего тюльпана), единственного произведения, литературно пересказанного самим Рихтером. Перечитаем запись Я. Мильштейна. Мне всегда казалось, что «Пестрые листки» цикл необычный, как бы не для себя. Первая пьеса — для дома, как подарок… Вторая — типичное настроение Aufschwung\’a, нечто стремительное, один миг — и ее уже нет… Третья пьеса — мужественная, напористая, какая-то охота, наивная, мальчишеская…

 

пешие туристические походы Отдых и развлечения.

 

Поиск по сайту

Статьи