Русские в Париже

В конце пятидесятых дрогнул, заколебался и прохудился «железный занавес», после долгого перерыва стали просачиваться в Париж русские, и с непременностью — к знаменитому Доминику…

В конце пятидесятых дрогнул, заколебался и прохудился «железный занавес», после долгого перерыва стали просачиваться в Париж русские, и с непременностью — к знаменитому Доминику для близкого знакомства. И их есть записи: Образцов, Тихонов, Савельева, Гердт, Галина Вишневская, Ойстрах, Оборин, Рихтер, мхатовцы, вахтанговцы… А вот новые эмигранты — Максимов, Некрасов, Солженицын… А вот и новые поэты поехали — Ахмадулина, Окуджава… Смотрите, восторги Солоухина: В декабре я ел клубнику! Лучшую среди клубник. Благодарность Доминику! О великий Доминик!

А Булат Окуджава однажды записал в книгу слова своей новой песни: На бульваре Распай, как обычно, господин Доминик у руля. И в его ресторанчике тесном заправляют полдневные тени, Петербургскою ветхой салфеткой прикрывая от пятен колени, Розу красную в лацкан вонзая, скатерть белую с хрустом стеля. Тут весь Доминик, в этой песне, — от петербургской салфетки до его не растраченной до девяностолетнего возpacтa молодости. С такой записью можно в антологию поэзии, в энциклопедию, в историю… После смерти Доминика я беседовал несколько раз с сыном его Гарием…

А однажды зашел с американской племянницей Наташей — тихо, темно. Покричал из буфета: «Есть кто?» Спускается со второго этажа худенькая блондинка, одетая с изысканной элегантностью — видна бывшая манекенщица. Спросил, где Гарий, где люди, где клиенты. Сказала, что Гария больше нет, ресторан он продал (оно и видно было, что ему тяжело, да и то сказать — с французскими налогами развлечение небольшое ресторан держать), а она купила. Ее знакомство с этим рестораном произошло когда студенткой она приходила сюда с первым мужем, и потом, когда была манекенщицей, и когда со вторым мужем сюда приходила, у которого знаменитый ресторан в провинции. И вот — купила… Сказала мне, что мечтает увидеть Невский, на котором тот старый «Доминик».

— Ну что ж, поехали, — сказал я. — Мне как раз нужно в издательство «Золотой век».

В Петербурге она жила сперва на проспекте Просвешения, за сто верст от центра, в «хрущобе», где сто дверей выходят в один коридор. Потом сбежала в центр. Я взял ее в гости к другу- фольклористу Володе Бахтину, и она восхищалась «салатом», которым ей довелось закусить стопку водки:

 —Ах, что за салат! Володя объяснял терпеливо, по-профессорски:

—Это называется «квашеная капуста»… …

Забредете на рю Бреа — непременно напомните хозяйке «Доминика» элегантной Франсуазе про петербургский «салат» у Володи. Она будет рада воспоминанию.

ГЭТЕ-МОНПАРНАС

Иcmopuкu u знатоки Монпарнаса утверждают, что с тех пор, как в иентре квартала Монпарнас разместилось южное, или Монпарнасское, кладбище, веселья на прилегающих улицах убыло. О том же, что тут некогда было весело, свидетельствует самое название прилегающей к кладбищу улицы — Гэте, что значит «веселье». Одно время эту улицу даже называли попросту Радостной, и былое веселье этой улицы имело весьма нехитрое объяснение. Здесь находилась когда-то застава, разделяющая собственно Париж и прилегающую с юга деревню Кламар.

Как и близ других парижских застав, к ней льнули с пригородной стороны многочисленные винные ларьки и кабаки. А поскольку вино, не обложенное парижским налогом, в них было дешевле, чем в городе, к ним льнуло пьющее население столицы. Ну а к веселящемуся населению льнули заведения, поставляющие и другие виды веселья, — скажем, танцульки-«генгет», которых тут было множество, театры, кабаре и балаганы. Конечно, кладбище несколько омрачило веселье, хотя бы тем, что приняло на вечное жительство стольких удалых завсегдатаев Монпарнаса, не желавших, подобно Бодлеру, с ним ни за что расставаться (он, в пику любителям странствий, даже намеревался повесить близ дома вывеску: «Отсюда не уходят»). Упокоились на этом кладбище и сам Бодлер, и Мопассан, и Сент-Бев, и Тристан Тиара, и Сартр с Симоной де Бовуар, и Цадкин, и Сутин, и Паскин, и Бранкузи, и Бурдель, и Сен-Сане, и Мон-тан с другой Симоной, и Серж Гэнзбур, и Пуни, и Алехин, и русский ресторатор Доминик.

Впрочем, улица Гэте и после открытия кладбища не окончательно утратила свое веселье. В те времена, когда железная дорога связала Бретань с Парижем, на здешний вокзал стали приезжать румяные крестьянские девушки в высоких бретонских чепчиках и в кружевах, приезжали продавцы рыбы и устриц, стоял здесь запах жареной картошки. На прилегающих улицах открылись бретонские кабачки и блинные, и по сю пору на улице Монпарнас — кабаки с бретонскими названиями торгуют блинами-«креп» (старейшая из этих блинных на сегодня — в доме № 55), порой слышна здесь бретонская (но чаще все же ирландская) музыка. Иные из приезжих бретонцев и оседали здесь, на Монпарнасе, придавая космополитическому кварталу некий бретонско-кельтский колорит.

Иные из приезжих девиц вносили свою лепту в простенькие гетеросексуальные удовольствия старого Парижа, воспетые Генри Миллером. В наше время кустарный промысел этот потеснили пошловатые, якобы завлекательные секс-шопы и якобы соблазнительные nun-шоу, чьи витрины приводят в ярость коренное население этого уголка Монпарнаса, требующее их изгнания, а иногда даже и преуспевающее в своей борьбе, если не за чистоту, то, во всяком случае, за старомодность нравов. В самом начале века улицу открывал огромный, многоэтажный ресторан «Ле Ришфе», где предлагалась еда на всякий вкус и бюджет.

Сейчас на этом месте — малозаметное «Кафе де ла Либерте», где любил сидеть за столиком в последние годы своей жизни большой ценитель собственной свободы, но сторонник коммунистических порядков для несознательных масс Жан-Поль Сартр, которого одураченные поклонники все еще искали в ту пору на бульваре Сен-Жермен. Улица Гэте и прилегающие к ней рю Монпарнас и рю дю Мэн богаты были кабаре и театрами, начиная от простоватого «Концерт-Ганглоф» и кончая прославленным театром Гэте-Монпарнас, выжившим до наших дней, знаменитым «Бобино» (где пели Мистенгет, Шарль Трене, Тино Росси, Пиаф, а потом и Монтан, и Лео Ферре, и Жюльет Греко, и, конечно, Брассанс), а также существующими поныне «Комеди Итальен» и «Театром Монпарнас» — целый престижный театральный мирок Парижа. Русская художница Маревна, живописуя тогдашний, вполне еще сельский Монпарнас, рассказывала, как по улице Гэте взад и вперед расхаживали, беседуя, большеголовый, с огромною бородой Волошин и худенький Эренбург, а мальчишки бежали за ними следом, повторяя хором: — Две большие обезьяны! Две большие обезьяны!

Максимилиан Волошин поселился в доме № 16 на бульваре Эдгар Кине еще в 1905 году. У него имелось там ателье, и он усердно занимался живописью. В своих стихах он оставил описание парижского вечера за окнами ателье. Достопримечательностью бульвара Эдгар Кине и всего Монпарнаса являлся расположенный почти напротив волошинского ателье (в доме № 31) престижный бордель «Сфинкс». До его открытия в 20-е годы Монпарнас довольствовался скромными услугами девушек из бедной Бретани, приезжавших в столицу на заработки. Но открывшийся в «безумные» годы «Сфинкс» не уступал роскошью борделям правобережного Парижа.

Его открытие обставили с помпой, разослали приглашения холостякам и семейным парам, шампанское лилось рекой, гостям показывали и будуары с никелированными кроватями, и роскошный бар в стиле «ар-деко», не уступавший знаменитому бару «Купо-ли», к росписи которого, между прочим, приложили руку и русские живописцы, те самые, что составили гордость Парижской школы, которую с таким же успехом можно было бы назвать и русской, и еврейской, и монпарнасской — и то, и другое, и третье, и четвертое было бы справедливым, хотя сами художники, патриоты Монпарнаса, скорей всего предпочли бы четвертое. Они ведь и сами называли себя «монпарно».

12-04-2011

 

Поиск по сайту

Статьи