Государственность между востоком и западом: проблема «Восточная деспотия»

восточная деспотия

Как известно, для многих исследователей — опять-таки начиная с античности, Платона и Аристотеля, через Монтескье и Маркса — деспотическая форма правления однозначно отождествлена с государствами Востока. Наиболее известное и развернутое обоснование эта точка зрения получила в труде Карла Виттфогеля «Восточный деспотизм: сравнительное изучение тотальной власти». Виттфогель выводит институт автократической власти из ограниченности водных ресурсов в так называемых «гидравлических» (hydraulic, т.е. основанных на поливном земледелии) аграрных обществах Востока. Религия и право в таких обществах, по Виттфогелю, полностью интегрированы в систему абсолютной власти правителя-автократа: «строительная, организационная и приобретательская деятельность в гидравлическом обществе имеет тенденцию концентрировать всю власть в направляющем центре: центральном правительстве и, в конечном счете, в руках главы этого правительства, правителе. С зарождения гидравлической цивилизации именно в этом центре, как правило, сходилась все магическая власть в обществе… Суверен… цементирует свою светскую позицию, окружая себя в той или иной форме символами высшего религиозного авторитета… В большинстве случаев гидравлические режимы являются теократическими или почти теократическими».
Вся власть в таких государствах сосредоточена в руках правителя; законы гидравлического государства, «даже если они защищают одного его жителя (commoner) от другого, не защищают простых людей — как отдельных лиц или групп — от абсолютистского государства».
Данная точка зрения, с одной стороны, достаточно объективно отражает характер типа государственности в обществах, основанных на использовании больших и сложных оросительных систем (какими, в частности, являлись древние государственные образования Средней Азии). Все же исследование Виттфо-геля, несмотря на обилие исторических примеров, которые он приводил для подкрепления своих тезисов, имеет два уязвимых места.
Во-первых, несмотря на стремление к научной объективности, Виттфогель создает демонизированный, отталкивающий образ государственности в «гидравлических» обществах Востока. Совершенно непонятно, если исходить из его тезисов, как при таких условиях в восточных обществах на протяжении тысячелетий могли развиваться экономика, техника, образование и т.д. Собственно, при внимательном прочтении становится очевидным, что основной пафос книги автора (так же, как и создававшегося приблизительно в то же время — 1930—1940-е годы — труда К. Поппера «Открытое общество и его враги») направлен против «тотальной власти» современных автору тоталитарных государств. «Восток» Виттфогеля во многом оказывается проекцией этих авторитарных режимов на государственные устройства прошлого. При этом, ученый не учитывает, что государства Востока не имели столь мощных инструментов подавления и консолидации масс, какими, благодаря развитию техники и идеологии, располагали европейские диктаторы первой половины XX века. Такой «Восток» для Европы, как отметил Э.Саид (хотя и не в отношении работы Виттфогеля), — это «один из самых ее глубоких и постоянно повторяющихся образов Другого… ее контрастный образ, идея, личность, опыт», и в этом качестве он не имеет почти ничего общего с реальным Востоком, будучи лишь чередой «повторяющихся псевдо-воплощений Европы, … нарциссических западных идей». Иными словами, Виттфогель описывает скорее некую модель анти-Запада, нежели модель восточного государства.
Во-вторых, стремясь к описанию некоего общего типа гидравлического общества, Виттфогель не только, по сути, относит к нему почти все общества Востока, но и схематизирует их. Он не обращает внимания на противовесы абсолютной власти, которые в них традиционно существовали; на влияние на эти гидравлические общества кочевых обществ, с которыми они постоянно взаимодействовали и т.д.
Действительно, человек древневосточного «гидравлического общества» был, как пишет ученый, не защищен законами от произвола «абсолютистского государства». Однако, при этом он совершенно игнорирует тот факт, что в подобных обществах человек крайне редко сталкивался с государством и его карательными институтами напрямую, по крайней мере, гораздо реже, нежели при демократических формах государственного устройства. Между человеком и государством всегда стояла родственная или общинная группа, к которой он принадлежал. Как отмечает Ю.И. Семенов, на ранних этапах развития государственности «главными организациями, обеспечивавшими защиту личности и имущества человека, продолжали оставаться родственные группы (филии, билинейные образования и т.д.). Прагосударство первоначально возбуждало дело лишь тогда, когда совершалось покушение на власть и особу правителя». Сказанное можно отнести и к формированию государственности Древнего Востока, включая Среднюю Азию. Иными словами, поскольку при формах правления, не основанных на участии в них «простых людей», прямые контакты последних с властью были минимальными и большей частью опосредованными общинными, кастовыми, клановыми и прочими структурами, не возникало и острой необходимости обеспечения прав личности в отношении государства. Как справедливо это отметил в отношении Древней Индии B.C. Нерсесянц: «…концепция прав личности не сформировалась в Древней Индии, что вовсе не означает, что там царил произвол или безопасность постоянно не была обеспечена. Во всяком обществе существуют какие-то границы, в пределах которых личность считается свободной и отгороженной от посягательств. Эти границы тем надежнее, чем более они обеспечиваются обычаем. Сама постановка вопроса о правах личности предполагает неудовлетворенность реальным положением, стремлением изменить, расширить пределы свободы и уровень политического индивидуального сознания…».

 

expertcarloss.com diminished value report New York. | www.rivierainvest.de Villen Türkei Riviera InvestС другой стороны, стоит отметить, что и в «не-восточных» обществах Древнего мира, например, в Древней Греции, права тех групп населения, которые не принимали участия в государственном управлении, также могли считаться незащищенными от произвола государства. Как отмечает М. Палумбо, «…греческая демократия не знала прав человека в современном для нас смысле. Женщины в древних Афинах обладали весьма незначительными правами. Повсеместным было рабство».
Кроме того, в отношении автократичности древних государств Средней Азии и Ирана все тоже не было столь однозначно, как это следует из труда К. Виттфогеля.
Характерно, что у античных авторов, которые более всего прославились критикой деспотизма Империи Ахеменидов (которая охватывала и территорию Средней Азии), встречаются свидетельства, указывающие на наличие некоторых демократических институтов у народов этой империи.

Например, Ксенофонт, который значительное время провел в Империи Ахеменидов, рисует в «Воспитании Кира» достаточно демократические или, по крайней мере, недеспотические законы, принятые у «персов» (под которыми подразумевались ираноязычные жители империи, кроме мидийцев). Прежде всего, Ксенофонт ставит персидские законы выше греческих именно в силу не только карательного, но и воспитательного характера первых. «Большинство государств, — пишет Ксенофонт, — предоставляя родителям полную свободу в воспитании своих детей, да и взрослым гражданам, давая возможность вести совершенно независимый образ жизни, в то же время запрещают им воровать и грабить, силой врываться в чужие дома, избивать невинных, прелюбодействовать, противиться исполнению приказов властей и совершать другие подобные преступления. Если же граждане нарушают эти законы, за это их наказывают. Напротив, персидские законы содержат предупредительные меры и с самого начала воспитывают граждан так, что они никогда не позволят себе дурного или позорного поступка». Кроме того, у персов «законы никому… не преграждают доступа к почестям и высоким должностям; напротив, всем персам разрешено посылать своих детей в общественные школы».
Поскольку «Воспитание Кира» — это, все же, художественная проза, не исключено, что Ксенофонт несколько идеализировал первоначальный государственный строй у иранских народов. Однако, на какой-то определенный исторический материал при этой идеализации он опирался. Неслучайно о недеспотическом характере власти на ранних этапах персидского государства писал и Платон: «Персы при Кире держались середины между рабством и свободой и стали сначала свободными сами, а затем —господами над многими другими. Но, будучи правителями, они уделяли подчиненным долю в свободе и относились к ним как к равным… Если кто из них был разумен и мог подать совет, царь не завидовал, но позволял быть откровенным и ценил тех, кто мог быть советчиком; он давал им возможность публично проявлять свою разумность, и потому персам в ту пору все удавалось —благодаря свободе, дружбе и обмену мнениями».
Таким образом, и Платон, и Ксенофонт сообщают о наличии на ранних стадиях державы Ахеменидов очевидно демократических институтов: доступа к власти и управлению, публичного высказывания своего мнения и т.д.
Более того, если принять, что известный отрывок из «Истории» Геродота, излагающий беседу знатных персов (после успешного государственного переворота) о будущем устройстве Персидского государства, «…в своей основе является исторически достоверным», то становится очевидным наличие в самых верхах Ахеменидской империи сторонников демократического правления.
Процитируем речь одного из знатных персов Отана — сторонника демократии и исономии (равноправие):
«Когда волнение улеглось и прошло пять дней, заговорщики стали совещаться о [будущем] устройстве государства… Так, Отан высказался за то, чтобы передать власть всему персидскому народу. Он сказал: «По-моему, не следует опять отдавать власть в руки одного единодержавного владыки. Это и неприятно, и нехорошо. Вы знаете ведь, до чего дошло своеволие Камбиса, и испытали на себе высокомерие мага. Как же может государство быть благоустроенным, если самодержец волен творить все, что пожелает? И действительно, если бы даже самый благородный человек был облечен такой властью, то едва ли остался бы верен своим прежним убеждениям. От богатства и роскоши, его окружающих, в нем зарождается высокомерие, а зависть и без того присуща человеческой натуре. А у кого два этих порока, у того уже они все. Он творит множество преступных деяний: одни — из-за пресыщения своеволием, другие — опять-таки из зависти. Конечно, такой властитель должен бы быть лишен зависти, так как ему, как государю, принадлежит все. Однако самодержец по своей натуре поступает со своими подвластными, [исходя из] совершенно противоположного [взгляда]. Ведь он завидует «лучшим» людям за то только, что те здравы и невредимы, а любит самых дурных граждан. Более всего он склонен внимать клевете. Это человек, с которым ладить труднее всего на свете. За сдержанное одобрение [его поступков] он распаляется, видя в этом недостаточную почтительность, а за высокое уважение он недоволен тобой, как льстецом. Но вот я перехожу к самому плохому: он нарушает отеческие обычаи и законы, насилует женщин, казнит людей без суда. Что до народного правления, то оно, прежде всего, обладает преимуществом перед всеми [другими] уже в силу своего прекрасного имени — «исономия». Затем народ-правитель не творит ничего из того, что позволяет себе самодержец. Ведь народ управляет, [раздавая] государственные должности по жребию, и эти должности ответственны, а все решения зависят от народного собрания. Итак, я предлагаю уничтожить единовластие и сделать народ владыкой, ибо у одного народоправства все блага и преимущества»».
Хотя проект Отана был в достаточно категоричной форме отвергнут — как сказал другой знатный перс Мегабиз, «пусть ценит народное правление лишь тот, кто желает зла персам» —и был принят монархический «проект Дария», однако показательно, что необходимость автократической власти Дарий обосновывал необходимостью правления, основанного на свободе («либерального», говоря современной терминологией): «…Откуда у нас, персов, свобода? Кто даровал ее нам? Народ, лучшие люди или единодержавный властитель? По-моему, все же если свобода дарована нам единодержавным властителем, то мы должны крепко держаться этого [образа правления] и вообще не нарушать добрых отеческих обычаев, ибо мало хорошего в этом».
Опять-таки, у Платона мы находим позитивную оценку проведенных Дарием преобразований: то, что Дарий разделил государство на сатрапии (куда входили и среднеазиатские народы), «установил законы, введя некое всеобщее равенство; он обусловил законом… дань» и т. д.
Следует еще раз отметить, что древнегреческие авторы VI—V вв. до н. э. относились к Империи Ахеменидов достаточно враждебно, поэтому приведенные выше свидетельства представляют особую важность в развеивании мифа об исключительно деспотичном характере государственности и права в восточных государствах.
Таким образом, представление о деспотии, как о чем-то изначально присущем государственности стран Востока, нуждается в существенной корректировке. Хотя можно согласиться с тем, что для обществ, преимущественно аграрных и основанных на поливном земледелии, характерна значительная централизация власти, это далеко не всегда означает деспотизм и беззаконие. Еще менее это следует толковать в плане достаточно искусственного различия государственности на Западе и Востоке. Как отмечал выдающийся филолог и историк культуры С.С. Аверинцев, «…со времен Эсхила и «филоварвара» Геродота слова «европа» и «Азия» были осмыслены греческими поэтами и историками как символ двуединства «ойкумены». Это вовсе не «Запад» и «Восток» из киплинговской сентенции, равные себе, довлеющие себе и не желающие знать друг о друге. У Эсхила Европа и Азия изображены как чета родных, хотя и недружных сестер. Иногда противостояние эллинства и восточного «варварства» осмыслялось в образах космического брака. Две половинки мира должны сойтись вместе, чтобы мир снова стал круглым и целым».
Все это говорит в пользу того, что возникновение и развитие государственности на территории Средней Азии не следует рассматривать в контексте противопоставления «Востока» и «Запада», точнее, неких абстрактных типов «восточной» и «европейской» государственности. Однако географические стереотипы в анализе государственности Средней Азии действуют не только на уровне противопоставления «восточного» и «европейского». Ниже мы рассмотрим несколько других случаев методологических стереотипов, связанных с локализацией Средней Азии по отношению к другим историко-культурным районам древнего и средневекового Востока; прежде всего — воспроизведение мифологии «Ирана» и «Турана».

 

Поиск по сайту

Статьи