Мифология «Ирана» и «Турана»

 

иран-туран

 

Как отмечено В.М. Массоном, «изучение древней истории Средней Азии наряду с двумя основными историографическими направлениями — выявлением и систематизацией источников и интерпретацией исторического процесса — связано с уточнением самого предмета исследования. Долгое время территория Средней Азии рассматривалась как часть ираноязычных областей». Об этой методологической традиции отнесения Средней Азии к «иранскому миру» стоит сказать подробнее.
Понятия «иранский мир», «Иран» весьма расплывчаты как с географической, так и с исторической точек зрения. Еще в начале 1930-х гг. О.Г. фон Везендонк говорил об «иранской культурной сфере» (das Iranische Kultur gebiet), которую он, для дому-сульманского периода, располагал на составленной им карте между скифами, сарматами и саками на севере, македонцами, ливийцами и египтянами на западе, арабами и гедрозийцами на юге и согдийцами, бактрийцами и индийцами на востоке. Понятно, что присутствие в иранской «культурной сфере», например, ассирийцев и египтян, даже на схематической карте, проблематично, как, впрочем, и само понятие этой «сферы».
Спустя почти тридцать лет, в 1962 году, Р.Н. Фрай предложил более дифференцированный подход. Он считал целесообразным разделять три понятия: «Иран», «Персия» и «Большой Иран». «Я использую термин «Иран», — пояснял ученый, — для обозначения широкой территории, на которой доминировали иранские языки и иранская культура. «Персия» будет использоваться в отношении современного государства, более или менее эквивалентного «западному Ирану». Я употребляю термин «Большой Иран» (greater Iran) для обозначения того, что, как я предполагаю, большинство классических и древних историков на самом деле подразумевали под Персией, ту, что простиралась до границ государств, управлявшихся иранцами, включая Месопотамию и, как правило, Армению и Закавказье. Необходимо, разумеется, быть осторожным при использовании политических терминов в истории религий».
Последняя оговорка весьма существенна и не утратила, в отличие от несколько искусственной дифференциации «иранов», своей актуальности. К близкому выводу пришел и Г. Ньоли, исследовавший историю и происхождение понятия «Иран» уже в конце 1980-х. Он отметил, что само «политическое, религиозное и этническое понятие Ирана представляет собой типичный продукт первой половины III в. н. э.» и до этого времени говорить об «Иране» или «иранском мире» можно лишь с очень большой долей условности.
Действительно, хотя большинство так называемых иранских народов говорили на родственных языках, имели схожие формы религии и даже объединялись в крупные империи (Ахеменидскую, Парфянскую, Кушанскую и Сасанидскую), все эти признаки и сходства не играли той интегрирующей роли, какую некоторые склонны приписывать им сегодня. Гораздо большее значение, на наш взгляд, имели другие факторы:
— столкновения оседлых и урбанизированных ираноязычных народов с ираноязычными же кочевниками (скифами, юэчжами и т.д.);
— борьба за участие в трансконтинентальной торговле и контроль над ее основными транспортными путями;
— постоянные центробежные тенденции в империях, причем со стороны самих же иранских народов (уже не говоря о неиранских) и т.д.
Если добавить к этому крайнюю языковую неоднородность, преимущественно неписьменный характер религии и литературы, наконец, непрерывное и значительное влияние — политическое, культурное ближневосточных цивилизаций, переменное — эллинистической цивилизации и некоторое древнеиндийской, то картина окажется еще более сложной.
Даже географические тексты на древних иранских языках демонстрируют, насколько их авторы были далеки от идеи единства иранских земель — точнее, насколько это единство воспринималось в различные эпохи по-разному. Например, знаменитая «географическая поэма» авестийского Видевдата (фра-гард I), составленная, как полагают, в I—III вв. н. э., перечисляет, в основном, среднеазиатские и восточно-иранские земли. Однако, в пехлевийском комментарии на Видевдат, составленном тремя веками позже, вместо Согдианы (Гавы Согдийской) фигурирует Сирия (Gayâî-Sûrî-mânish), упомянут «прекрасный и блистательный» Фарс (юго-западный Иран), a Para (совр. Рей) — единственный западно-иранский город в перечне Видевдата — объявлена родиной Заратуштры. Так, раннесредне-вековые комментаторы Видевдата постарались включить в первоначальный список западно-иранские земли и усилить их роль. Это еще раз говорит, что в отношении таких терминов как «иранский мир», «Иран и Средняя Азия», следует мыслить в категории «относительной» географии, изменяющейся в зависимости от исторических, политических и экономических
факторов.
Однако, зачастую исследователи, счастливо избегнув «ирано-центризм» в историко-культурной регионализации древней и ран-несредневековой Средней Азии, впадают в другой «центризм», который можно условно назвать «тураноцентризм», и сторонники которого стремятся истолковать Среднюю Азию как исконную часть «тюркского» или «туранского» региона.
Как известно, «Тураном» или «Туркестаном» (в отличие от «Ирана») традиционно называется Центральная Азия — место проживания «туранцев», под которыми, начиная с зороастрийс-ких текстов на среднеперсидском и «Шах-наме» Фирдоуси, понимали ираноязычных или, преимущественно, тюркских кочевников этого региона. В русской (а также немецкой) научной литературе конца XIX — начала XX века понятие «Туран» употреблялось как синоним «Туркестана». При этом, например, основатель евразийства Н.С. Трубецкой понимал этот термин географически более расширенно, включая в него территорию, заселенную не только среднеазиатскими, но и другими тюркоя-зычными народами, а также угро-финнами, монголами и маньчжурами. Более того, к этому «Туранскому» региону, по мысли Н.С. Трубецкого, относятся и русские: «Мы имеем право гордиться нашими туранскими предками не меньше, чем предками славянскими, и обязаны благодарностью как тем, так и другим. Сознание своей принадлежности не только к арийскому, но и к туранскому психологическому типу необходимо для каждого русского, стремящегося к личному и национальному самопознанию».

 

Отметим, что при такой интерпретации термин «Туран» окончательно теряет свое научное содержание, оказываясь, как и «Иран», жертвой идеологических фантазий. Достаточно указать на статью «Туран вместо СССР?», автор которой заявляет: «Октябрьский переворот и последовавшие за ним события были манной небесной для туранцев… Как грибы после дождя стали расти тюркские национально-государственные образования, чьи границы ничего общего не имели с этническими и историческими реалиями. На Кавказе была создана тюркская республика Азербайджан, хотя последний являлся географическим названием провинции Северного Ирана. Большевики на стыке Урала, Сибири и Средней Азии создали огромную республику Казахстан… Единственно, кто выиграл — и выиграл очень крупно, — так это Туран»2. Возникает вопрос: что же тогда есть этот самый «Туран», по мысли автора? Государство? Территория? Скорее всего, просто миф.
Другим примером не менее мифологизированной интерпретации «Турана» являются работы некоторых турецких историков, пытающихся изобразить историю Турции как магистральное направление истории всех тюркоязычных народов. Один из недавних примеров такого подхода — статья И. Тоган «Образы легитимации власти в истории тюрков», посвященная анализу «поворотных пунктов» (the turning-points) в «тюркской истории»; здесь первые три «пункта» (от «возвышения ранних тюрков» в VI в. н.э. до возникновения Османской империи в XV в.) относятся к эпохе некоего воображаемого единства «тюркского мира».

Вообще, как отмечает Ю. Брегель, в западной науке заметна «идентификация Центральной Азии с Туркестаном, а все его население с тюрками (с полным пренебрежением таджиков как в прошлом, так и в настоящем) активно поддерживается представителями «туркестанских» эмигрантских кругов на Западе; таким образом, тюрки Поволжья и Кавказа могут оказаться частью великого «Туркестана».
На наш взгляд, сама попытка «вписать» древнюю и раннесредневековую Среднюю Азию в некий макрорегион — будь то «Иран» или «Туран» — является изначально искусственной. Языковый или этнический критерий никогда не играл существенной роли ни у ираноязычных, ни у тюркоязычных народов региона, отступая на второй план по отношению к военным союзам, экономическим связям и общим религиозными святыням. С учетом всех этих отношений следует скорее говорить о множественной соотнесенности Средней Азии с другими регионами древнего и раннесредневекового Востока. Например, в период активного распространения на территории юга Средней Азии буддизма (I—VII вв. н.э.) регион, вместе с Индией, Китаем и Кореей, был частью «буддийского мира», центрами которого вначале были Индия, затем — Китай. В то же время, в результате распространения в тот же временной период христианства несторианского толка регион столь же очевидным образом интегрировался в ойкумену «Церкви Востока» с центрами в Сирии.
Все это говорит в пользу крайне осторожного, взвешенного подхода к историко-географическому районированию, необходимости тщательно обговаривать использование как терминов, несущих значительную мифологическую или символическую нагрузку (например, «Иранский мир», «Туран», «Туркестан»), так и более современных, сформировавшихся зачастую в ином историческом контексте (к этой категории относятся и термин «Средняя Азия» и названия всех современных государств региона).
Стоит отметить, что сказанное справедливо не только для Средней Азии, но и для других, казалось бы, более исторически «определенных» районов, например, для Индии. Как отмечает С.Д. Серебряный, «границы территорий, которые европейцы называли словом «Индия», менялись с течением времени… По-видимому, лишь в XIX в. слово «Индия» приобрело более четкие границы — по мере того, как определялись границы британской Индийской империи… До XIX в. лишь считанные разы и на сравнительно короткие сроки единой государственной властью удавалось охватить весь (точнее, почти весь) субконтинент: при буддийском императоре Ашоке (III в. до н.э.), при делийском султане Мухаммаде Туглаке (XIV в.) и при Великом Моголе Ауранг-зебе (XVIII в.). Британцы к середине XIX в., по сути дела, впервые объединили практически весь субконтинент в единую политическую систему — Индийскую империю. В 1947 г. эта империя, как известно, была преобразована в два самостоятельных государства: Индию и Пакистан, а в 1971 г. от Пакистана отделилось его восточное «крыло», став государством Бангладеш. Вследствие этих перемен слово «Индия» с 1947 г. как бы раздвоилось. В разговорном обиходе (и даже в энциклопедиях!) под этим словом понимают теперь только одно из названных государств, официально именуемое «Республика Индия». Но осталось в силе и прежнее, «традиционное», более широкое значение слова «Индия». Оно соотносится со все той же культурной зоной, которую, по нынешней геополитической номенклатуре, называют «Южная Азия» или «Южноазиатский субконтинент». Историки, филологи и другие гуманитарии… продолжают употреблять слово «Индия» во втором, традиционном смысле».
Можно заметить, что отмеченное отсутствие (эпизодичность) «единой государственной власти», охватывающей регион, равно как и историческая изменчивость «границ», обозначающих этот регион, а также наличие на территории прежнего «региона» нескольких самостоятельных государств, возникших после распада прежней колониальной державы, объединявшей около столетия весь регион, характерны и для содержания понятия «Средняя Азия» и понятий одного с ним круга. (Продолжая аналогию, можно отметить, что положение Узбекистана в среднеазиатском регионе в историко-культурном смысле в чем-то схоже с положением Индии в регионе южноазиатском: границы Узбекистана включают в себя территории — полностью либо частично — фактически всех прежних государственных образований в регионе; таким образом, история формирования государственности Узбекистана в какой-то мере репрезентирует аналогичные процессы во всем регионе.)
Стоит также отметить, что и «геополитическая номенклатура», упомянутая С.Д. Серебрянным, также не должна пониматься как некая непреходящая сущность, позволяющая выделить тот или иной регион. К сожалению, интерес к геополитике в современной (особенно российской) гуманитарной науке подталкивает к попытке описания Средней Азии как некой геополитической единицы на основании ее географического расположения, рельефа и соотношения с другими «геополитическими центрами». Вот как, например, описывается на подобном наукообразном языке российская колонизация Средней Азии Д.Н. Замятиным: «Наложение двух различных геополитических пространств привело к сильнейшему противоречию между быстро формировавшимся геополитическим рельефом Средней Азии и ее геологической — геокультурной и геоцивилизационной — структурой; цивилиза-ционная глубинная геология как бы боролась с поверхностным геополитическим рельефом». Трудно сказать, для чего автору понадобилось прибегать к столь искусственному языку, плодя с помощью приставки «reo-» (употребленной семь раз в этом небольшом предложении) вычурные неологизмы; еще более неясно и не прояснено в предшествующей цитате текста, что следует понимать под «цивилизационной глубинной геологией» и прочими вымороченными конструкциями, которые использует автор. В этом же духе выдержан и вывод Д.Н. Замятина: «Образ геополитической и географической границы всегда динамичен; но главное — ясен его геокультурный и геоцивилизационный фундамент». Опять-таки, не говоря о том, что этот «фундамент» ничего бы не потерял, если бы был обозначен просто как «культурный и цивилизационный»; главное — это как раз методологическая недопустимость подобных рассуждений о якобы «ясных» фундаментах, изобретаемых априори и, как правило, идеологически нагруженных.
Таким образом, мы рассмотрели несколько примеров устаревших либо изначально ошибочных стереотипов в отношении анализа истории государственности Средней Азии в целом и Узбекистана в частности. И преодоление этих методологических стереотипов и клише отнюдь не предполагает выработку одного «единственно верного» метода исследования. Более того, именно отсутствие единого метода, плюралистичность методологий, дающих исследователю широкий спектр выбора в зависимости от целей и задач исследования, является одной из характерных черт современной гуманитарной науки. Тем не менее, этот процесс выбора и предполагает наличие у исследователя, кроме знания предмета и профессиональной интуиции, также достаточно ясного представления о «рынке» современных методологий, их слабых и сильных сторонах и, возвращаясь к нашему предмету, их применение, в частности, при анализе развития государства и его институтов в том или ином регионе. Анализ и критический разбор таких методологий, многие из которых мы только упомянули в данном очерке, стали бы весомым подспорьем для исследователей Средней Азии — как историков, так и представителей других гуманитарных дисциплин.
 

Приобретайте недорогие билеты в Азию с компанией ДАВС. Наши услуги не оставят вас равнодушными.

 

Поиск по сайту

Статьи